Аникин Даниил Александрович

В статье ставится вопрос о специфике политических акторов в качестве субъектов исторической ответственности. На основании коммуникатив- ного подхода Х. Арендт авторы проводят различение между событием, выступающим предметом исторической ответственности, и самим актом установления ответственности в публичном пространстве. Такой акт может выступать лишь результатом демократических процедур выбора, поэтому историческая ответственность как социальный феномен возможна исключительно в условиях демократического общества, хотя попытки ее установления могут иметь место и при недемократических режимах. Ситуация Германии как пример установления негативной ответственности не может быть охарактеризована как универсальный случай, поскольку можно говорить и об установлении позитивной ответственности как обязанности сообщества сохранять память не о вине, а о заслугах данного коллективного субъекта. Поэтому установление позитивной ответственности, как правило, имеет место в ситуации переживания политического кризиса и формирования морального ресентимента. Примером акта установления позитивной ответственности является становление культа Победы в Великой Отечественной войне в российском обществе 1990-х гг. в контексте переживания распада СССР и потребности в моральном возмещении. К характерным чертам исторической ответственности можно отнести: перформативность, репрезентативность, нормативность, манипулятивность. Роль политических акторов заключается не в качественно иных формах ответственности, а в специфических процедурах, ее устанавливающих.

В статье определяется специфика акторного подхода в контексте исследования политики памяти. На примере памяти о распаде СССР анализируется специфика политических партий в качестве мнемонических акторов, придерживающихся различных символических траекторий. На основании анализа партийных предвыборных программ проанализирована динамика представлений о распаде СССР среди парламентских партий VIII созыва. Наиболее активными с точки зрения реализации политики памяти оказались ЛДПР и КПРФ, в то время как остальные партии продемонстрировали слабую заинтересованность в актуализации и интерпретации распада СССР в качестве элемента партийной политики памяти. Подобные различия могут быть связаны со стремлением партий повысить свой политический статус за счет включения собственной истории в более значимый политический контекст, поэтому те партии, которые возникли в 2000-е гг., не заинтересованы в символическом использовании и присвоении образов советского прошлого. Кроме того, стоит учитывать и поколенческие изменения в партийных элитах, в силу чего травматичность восприятия распада СССР снижается по мере их обновления.

В статье исследуется трансформация коммеморативных практик в современной российской школе на примере сравнительного анализа советских практик, посвященных Великой Отечественной войне, и новых способов увековечивания участников специальной военной операции. Выделяются три вида коммеморативных практик, актуализировавших в образовательном пространстве советской школы память о Великой Отечественной войне: номинативно-организационные (переименование учебных заведений, установка мемориальных табличек), музейно-выставочные (экспозиции в школьных музеях) и церемониальные (приглашение ветеранов для проведения открытых уроков). Современные коммеморации, связанные с увековечиванием специальной военной операции, опираются на те символические практики, которые были выработаны в советском обществе. Вместе с тем они осуществляют не замену, а пролонгирование уже имеющихся практик, формируя трактовку специальной военной операции как логического продолжения борьбы советского народа против нацизма. Сложным для современных коммемораций остается вопрос о соотнесении памяти о локальных вооруженных конфликтах (например, о войне в Афганистане) с указанной преемственностью коммеморативных практик, а также определение критериев отбора тех персонажей и событий, которые нуждаются в коммеморации.

В работе предлагается авторская интерпретация концептов «технологический суверенитет» и «цифровой суверенитет». С позиции авторов технологический суверенитет — это многоуровневый политико-правовой и социально-технологический феномен, требующий междисциплинарного подхода и комплексного рассмотрения. В содержании работы прослеживается взаимосвязь между цифровой трансформацией общества и содержательной трактовкой технологического суверенитета, представляется и анализируется структура цифровых отношений в контексте обеспечения суверенности национального цифрового пространства. При этом цифровой суверенитет рассматривается в качестве базового элемента технологического суверенитета. Кроме того, обсуждаются классические и инновационные основания современной доктрины суверенности и безопасности российского общества, предлагаются основные направления политики государства в сфере обеспечения технологического суверенитета в цифровую эпоху развития российского
общества. Доказывается, что новый технологический уклад общества преобразует традиционные отраслевые национальные политики в сквозные стратегические направления государственно-правовой деятельности, сформирует так называемые сквозные государственные политики, а также усложнит действующие ценностно-смысловые и социально-нормативные системы. Обосновывается, что ключевым направлением сквозных национальных политик станет обеспечение технологического суверенитета как комплексного политико-правового феномена, включающего как классические основания суверенитета, так и проблемы формирования и защиты критической технологической, ресурсной и энергетической инфраструктуры.

В статье анализируется постколониальная теория с точки зрения рисков ее использования в качестве инструмента культуры отмены по отношению к России. Обосновываются недостатки постколониальной оптики исследования, связанные с презумпцией морального превосходства колоний по отношению к метрополии, а также с использованием западноевропейского дискурса для выстраивания альтернативной колониальной идентичности. В методологическом плане важным является различение постколониализма как научной теории и деколониализма как формы общественного активизма, но указанные недостатки приводят к тому, что фактическое различие между теорией и идеологической конструкцией может практически исчезать.
На примере ряда западноевропейских концепций раскрывается механизм переноса модели морских колониальных империй на российскую историю, что открывает простор для идеологических спекуляций. Максимальным выражением постколониального национализма на постсоветском пространстве является выстраивание цепи эквивалентности Российская империя — СССР — Российская Федерация как непрерывного «имперского угнетения» подвластных народов. В этом случае постколониализм становится инструментом формирования негативного облика настоящего и прошлого России. Для продуктивного исследования процессов колонизации и деколонизации, особенно с точки зрения сравнительной политологии, предлагается анализ концепта «империя» для выявления его существенных характеристик и культурных особенностей проявления.